Но вообще-то у нас взаимно все шло хорошо, ибо после инцидента во время нашей первой встречи мосье Леблан всегда бывал со мной вежлив. Мари он обожал, что, кстати, проявлял любой обитатель этого места, начиная с ее отца и кончая самым последним рабом. Нужно ли добавлять, что я обожал ее больше, чем все они вместе взятые, сперва любовью, какую питают дети друг к другу, а затем, когда мы стали взрослыми, такой всепоглощающей любовью, которая переходит все пределы и становится абсолютно полной.

И было бы странным, если бы этого не было, учитывая, что мы практически половину каждой недели проводили вместе и что с самого начала Мари, чья натура была такой же открытой, как ясный полдень, никогда не скрывала своего чувства ко мне. Правда, это было весьма сдержанное, осторожное чувство, почти похожее на любовь сестры, или даже материнское, судя по его внешним признакам, ибо она никогда не могла забыть лишних полдюйма роста, или одного-двух месяцев возраста.

Кроме того, с самого детства она являлась женщиной, ибо обстоятельства и характер сформировали ее таким образом… Не более чем за год до нашей встречи умерла от тяжелой болезни ее мать, у которой она была единственным ребенком и которая оставила на нее заботы об отце и доме. Я полагаю, что это была та тяжелая утрата в юности, в ранней юности, которая окрасила ее натуру в серый оттенок печали и заставила Мари казаться значительно старше своих лет.

Итак, по мере прохождения времени, я все больше в тайных своих мыслях поклонялся Мари, но ничего ей об этом не говорил, а сама Мари обращалась со мной и болтала так, как если бы я был ее любимым младшим братом. Никто, даже ее отец, или мой, или мосье Леблан, не замечали ни малейших следов наших странных отношений и даже не подозревали, что они смогут привести к серьезным осложнениям, которые будут им весьма неприятны, все причины чего я объясню позже.